"ПРОСЬБА ПОХОРОНИТЬ МЕНЯ НА ПЛЯЖЕ..."

Булат Окуджава писал: "Брассенс - поэт истинно французский, а потому и общечеловеческий". Габриэль Гарсиа Маркес называл его первым поэтом Франции последних десятилетий, а издательство "Ларусс" поместило портрет Брассенса на обложке своего словаря французской песни. Все сборники стихов Жоржа Брассенса открываются его песней-кредо ДУРНАЯ СЛАВА. Она была написана молодым поэтом в ту пору, когда он зачитывался трудами Кропоткина и сотрудничал в газете французских анархистов.
 Примечание: Неудобочитаемость некоторых строф в поющихся переводах связана с изменением размера стиха в тех или иных местах, а также в припевах песен.
Альфонс Бонафе, учитель литературы, заразивший юного Брассенса любовью к поэзии, писал об этой песне так:

"В ней суть нашего протеста против "других". Против "их" необоснованной враждебности, "их" упрямого непонимания. Неизбежная мука быть для других иным,нежели для самого себя, выражена здесь предельно просто. Мы легко узнаем ее, потому как испытали на себе. И теперь уже песня - не просто фантазия поэта, а наш собственный голос, притом самый сокровенный".

Дебют Брассенса произвел эффект разорвавшейся бомбы. Песня ДУРНАЯ СЛАВА как и ГОРИЛЛА, которая была запрещена для трансляции по радио, прозвучали откровенным вызовом обществу, чья коллективная мораль, по убеждению поэта, превращает личность в ходячий набор условностей и привычек.

Уже в этой ранней песне немало характерного для поэтики Брассенса. Это, прежде всего, юмор, который никогда не кричит о себе, и именно поэтому Брассенса называют самым остроумным французским певцом нашего времени. Во-вторых, завуалированная пикантным сюжетом мораль, то, что сам автор называл "посланием слушателю". Забавная история вдруг заканчивается неожиданным, как сорвавшееся лезвие гильотины, финалом, а в нем - облеченный в образную форму протест против смертной казни. С Брассенсом, вообще, надо держать ухо востро. Никогда нельзя сказать заранее, к чему он клонит, не дослушав песню до конца.

С виду невинное сочетание любовной темы с темой религиозной в песне ХУЛИГАН тоже можно было бы назвать случайным, если бы речь шла не о Брассенсе.

Брассенс, вполне принимавший христианскую мораль, отказывался признавать ее толкование служителями церкви. В беседе со своим другом, священником Андре Сэвом он говорил:

"Моей матери удалось привить мне ощущение присутствия бога, убеждение, что мы должны чувствовать себя нагими перед его взгядом. Но я инстинктивно считал этот взгляд взглядом любви. А вы, католики, с вашим адом, бесконечными обвинениями и тем гипертрафированным значением, которое вы придаете плотской любви, - вы уверяете, что это взгляд карающего судии. Вы внушили людям страх, и вот этого я вам простить не могу."

Брассенс повторял: "Я никогда не стану утверждать, что бога нет. Все, что я могу сказать - это то, что я об этом ничего не знаю."

Однако, это не мешало поэту рисовать довольно колоритные картины загробного мира и даже поддерживать связь с некоторыми его обитателями (СТАРЫЙ ЛЕОН) .

На юге Франции, в портовом городе Сет, на побережье Средиземного моря, в доме, где в 1921 году родился Брассенс, пели все. Пели дед и бабушка Жоржа, пел отец, который вел небольшое строительное дело, пела мать, в жилах которой текла итальянская кровь. В доме с утра до вечера крутили пластинки с модными песенками, которые Жорж моментально заучивал.

Море, пляж, друзья, лицей... Вполне благополучная юность Брассенса закончилась скандалом. Компания подростков, в которую входил и Жорж, затеяла авантюру века: ребята крали вещи у своих же родственников, а затем продавали их в соседнем городке.

Вскоре всех задержали. Жорж получил месяц условно и соответствующую славу на весь город (ЧЕТЫРЕ ДРУЖКА).

После этого случая родители решили отправить Жоржа в столицу к тетушке Антуанетте. Там Брассенс работал на заводе "Рено", а после смены допоздна сидел в библиотеке, изучая французских поэтов.

В начале войны Жоржа и его парижских ровесников сослали на принудительные работы в немецкий лагерь Басдорф. Там, вставая в четыре утра, за три часа до подъема, Брассенс напишет свои первые песни.

К теме войны поэт обратится позже. Но и тут не обойдется без того, что французы называют "подмигиванием" и что соответствует нашему не столь элегантному "кукишу в кармане"(ВОЙНА 1914-1918).

В 1944 году, получив краткосрочный отпуск, Брассенс возвратился в Париж. О том, чтобы вернуться в Германию не могло быть и речи. И тогда, чтобы избежать облав, Брассенс переезжает к Жанне, подруге своей тетушки. Жанна и ее муж Марсель не только приютили Брассенса, но и на протяжении многих лет делились с ним последним, чтобы тот мог сочинять, не заботясь о хлебе насущном (ЖАННА).

Когда Андре Сэв спросил у Брассенса, встречал ли он людей исключительных, тот ответил: "Задавая этот вопрос, ты, наверное, имеешь в виду что-то экстраординарное. Я же думаю о простых людях, о таких как Жанна и Марсель. В трудные послевоенные годы, Марсель постоянно делился со мной табаком, который сам добывал с большим трудом. При этом знал наверняка, что завтра ему нечего будет курить. Давать, когда это дорого стоит - вот исключительный поступок. Для меня исключительный человек тот, кто сомневается, когда другие идут напролом, кто в повседневной жизни повел себя исключительно"(ДОН ЖУАН).

Альфонс Бонафе писал: "Если бы Брассенса любили только бунтари, это была бы небольшая кучка людей. Если к ним добавить артистов и знатоков поэзии, то и тогда число его поклонников было бы незначительным. Но аудитория Брассенса много шире, его успех приобрел характер социального феномена. А это значит, что в каждом из нас дремлет бунтарь. Каждый стремится возвратить себе право на собственные мысли, собственные вкусы, право, которое общество отнимает у нас со школьной скамьи".

Между тем, первые выступления Брассенса в кабаре и ресторанах заканчивались провалом. Публика того времени была приучена к артистам, которые перед ней заискивали, расшаркивались. А этот усатый, похожий на дровосека невежда, стремительно выходил на сцену, ставил ногу на стул, гитару на колено и, обливаясь потом, проговаривал свои возмутительные песенки (ПУПОК).

Брассенс тяжело переживал неудачи, замыкался, но работал с еще большим усердием. Однажды друзья Брассенса чуть ли не за руку привели его к известной в то время певице Паташу, содержавшей ресторан на Монмартре. Она сразу включила в свой репертуар те из песен Брассенса, которые подходили ей как женщине, а остальные предложила автору спеть самому. Наученный горьким опытом тот поначалу наотрез отказался, но Паташу настояла.

Уже после первого выступления, 8 марта 1952 года в газете "Франс-Суар" появилась заметка под заголовком "Паташу открыла поэта". "Он принTс нам глоток свежего воздуха",- писала газета. Это был триумф. Позже Брассенс скажет: "Я всем обязан Паташу".

Говоря о песне Брассенса БАБЕНКА ЗА СТО СУ Альфонс Бонафе писал, что она дает много больше для понимания непредсказуемости и прихотей любви, чем некоторые толстые романы. Здесь как и в ДОН ЖУАНЕ мы обнаруживаем характерную особенность поэта: ему милее те, кто некрасив, обездолен, окружен презрением. Но тот, кто даст себе труд полюбить несчастное создание, будет щедро вознагражден. Так, в "Башмаках Елены", написанной по мотивам французской народной песни, ее герой влюбляется в девушку, которую все называют гадкой. Но оказалось, что в грязных деревянных башмаках скрывалились изящные королевкие ступни, изъеденная молью юбка скрывала королевкие ножки, а в сердце девушки таилась любовь королевы.

Те, кто предпочитает, чтобы о любви говорили в более привычной для них манере, найдут у Брассенса немало очаровательный вариаций на эту тему. Однако, и в этих незатейливых песенках вы не найдете общих мест и штампов (ЗОНТИК).

Брассенс считал, что музыка к песне должна быть незаметной как музыка к фильму: публика еT слышит, но не прислушивается к ней. "Если и существует некий присущий мне стиль - говорил певец,- то это простота. Простота в манере пения, в мелодии, аккомпанементе".

Музыка Брассенса к стихам Франсуа Вийона, Виктора Гюго, Поля Верлена, других поэтов, столь гармонично сочетается с содержанием и духом этих стихов, что, кажется, будто она существовала в них всегда и Брассенс просто услышал ее. Благодаря очаровательным НЕЗНАКОМКАМ, написанным Брассенсом на стихи Антуана Поля, французы вновь открыли этого незаслуженно забытого поэта начала 20-го века.

Со своим другом и контрабасистом Пьером Николя Брассенс познакомился в ресторане "У Паташу". Тот играл в оркестре певицы, и однажды, как гласит легенда,Брассенс подошел к нему и сказал: "Слушай, ты не мог бы время от времени делать свои "бум-бум" позади моей гитары". С того дня друзья не расставались до самой кончины поэта в 1981 году. В 1990 году не стало и Пьера Николя.

Годом раньше мне посчастливилось познакомиться с Пьером Николя и исполнить под его знаменитые "бум-бум" несколько песен Брассенса в русском переводе (КУКЛА).

В песнях Брассенс весел и спокоен. Но хорошо знавший своего бывшего ученика Альфонс Бонафе писал:"Это тревожный и потерянный человек, который всю жизнь строил свое творчество вопреки своему отчаянию. Сарказм, бравада, мания разрушительства - все это лишь обратная сторона его горячего желания любить. Муза Брассенса высмеивает, зубоскалит,она купается в неприличном и несуразном,и делает это с той бурной радостью,которая от постоянного присутствия в ней неизбывной грусти становится лишь более неистовой. В иронии Брассенса - вся энергия его отчаяния".

Пожалуй,нет такого табу, которое бы Брассенс не нарушил, такой заповеди, которую бы он не поставил под сомнение. Перевернув всT с ног на голову, Брассенс принимается за построение собственного мира.Это мир простых человеческих отношений, где сложность превращается в синоним обмана.В его обитателях - бродягах, пьянчужках, горе-музыкантах, рогоносцах, падших девках, - поэт находит некую святость, святость протеста против устоявшегося порядка, косности и стереотипов поведения (ПЛАЧ ПО ДЕВАМ РАДОСТИ) .

Творчество Брассенса вернуло широкой публике вкус к поэзии."До сих пор,- писал Альфонс Бонафе мы лишь сожалели о том, что великие национальные поэты оставались неизвестными массовому французскому читателю. И вот свершилось: самый что ни на есть настоящий поэт стал и самым популярным. На улице, в цехах,в бистро - повсюду теперь в ходу эта замаскированная под песню поэзия, причем поэзия настоящая, высокая"(ПРИНЦЕССА И МУЗЫКАНТ) .

В 1954 году, спустя два года после дебюта у Паташу, Брассенс впервые выступил в "Олимпии", самом престижном концертном зале Парижа. Растущая слава мало что меняла в жизни певца.Он продолжал жить в доме Жанны и Марселя и, наверное, никогда не покинул бы его, если бы не выходка Жанны: через три года после смерти Марселя она в свои 75 лет вышла замуж за человека,которому было 37. Брассенс не одобрил это решение. Собрав вещи, он покинул дом в тупике Флоримон,где прожил 22 года.

Брассенсу были свойственны длительные привязанности. Если это требовало определенной душевной работы, он успешно с ней справлялся. Недаром пословица "Если мой друг косоглаз, я смотрю на него в профиль" была одной из его любимых. Поэт говорил: "Когда я чувствую, что могу кого-то разлюбить, то делаю усилие. Усилие, чтобы любить -, может быть, это и есть любовь"(РЯДОМ С МОИМ ДУБОМ).

В отличие от героя этой песни, ее автор никогда не давал "деру от родной жены", потому как ... никогда не был женат. В одном из интервью Брассенс сказал по этому поводу:

"Если ты часто видишь друга или любимую женщину, то рискуешь устать, как если бы каждый день слушал самые лучшие симфонии или джазовые композиции. Человеку необходимо соблюдать некую любовную диету. Альфред де Мюссе говорил: "Любовь живет голодом и умирает от сытости" (ГАДКИЙ КОРОТЫШКА) .

Когда говорят, что песни Брассенса о женской неверности во многом автобиографичны, то имеют в виду последствия его романа с юной столичной красоткой, которую только что приехавший в Париж молодой провинциал встретил у метро. Каково же было разочарование по уши влюбленного Жоржа, когда впервые вкусив с ним от запретного плода, его любимая чуть ли не на следующий день побежала на панель.

Брассенс не делал посвящений к своим песням, но ни для кого не секрет, что две из них он написал в честь своей возлюбленной Жоа Хейман, литовке по происхождению. Обожавший давать всем прозвища, он звал ее Пюпшен, по-французски произнося немецкое слово "куколка"(КУКЛА). Жоа сопровождала его в гастролях, присутствовала инкогнито на концертах, следила за его одеждой, питанием, но они не были женаты и все 35 лет, что были вместе, жили врозь. Брассенс был противником брака, считая что он депоэтизирует женщину (НЕПРЕДЛОЖЕНИЕ РУКИ).

Французский писатель Робер Сабатье сказал о Брассенсе просто и точно: "Это свободный человек". Между тем, Брассенс никогда не считал себя борцом за свободу или поборником справедливости. "Я имею смутное представление о свободе вообще, - признавался он,- но когда кто-то пытается что-то мне навязать, ограничить мою свободу, свободу моего друга или целого народа, я пишу песню".

Когда поэта спрашивали, почему он не участвует в общественной жизни и чем продиктована его позиция наблюдателя, стоящего "над схваткой", Брассенс объяснял: "Если я не примыкаю ни к какому движению, то это не из-за страха. Я никого не боюсь. Чего я боюсь, так это ошибиться и вовлечь в ошибку других, тех, кто мне верит. Если бы я был уверен, что знаю истину, то, разумеется, объявил бы ее. Но я в этом не уверен"(ПАТРИОТЫ).

На упреки в индивидуализме Брассенс отвечал: "Да, я люблю думать в одиночку и ненавижу стадность. Но это не имеет ничего общего с необходимостью коллективных усилий. Если я не могу сдвинуть камень, то зову на помощь друзей. Вообще, если не считать тех,кто убивает, все люди нужны и полезны. Даже жандармы. И даже кюре. Но никто меня не убедит,что мысль работает лучше, когда сотни глоток орут одно и тоже"(СМЕРТЬ ЗА ИДЕЮ) .

Журналисту,который утверждал,что его песни обличают лицемерие, поэт возразил: "Вполне возможно,что для вас мои песни обличают лицемерие, но для меня это просто песни. Сочиняя песню, я не говорю себе: "Итак, сегодня я буду обличать лицемерие". Если я начну философствовать о своих песнях, то буду иметь вид индюка, который принимает себя чересчур всерьез. Конечно, песни для меня - серьезная работа, ибо я выношу их на суд слушателей. Но не надо спрашивать меня, какую философскую мысль или какое нравственное начало я в них вкладываю" (ШЛЕПОК) .

Брассенс сторонился всего, к чему обязывало положение звезды, всего, что шумно и публично. После очередных концертов, гастролей, сеансов звукозаписей, он с радостью возвращался к своим книгам, друзьям, к своим песням.

"Я не испытываю особой потребности покидать дом. Я гуляю в своих стихах и музыке. Это единственный пейзаж, который целиком и полностью мне по душе" (БАЛЛАДА О КЛАДБИЩАХ) .

Как-то на вопрос: "Что вам нравится в людях?", Брассенс ответил:

"Мне трудно говорить отвлеченно о достоинствах или недостатках людей. Я всегда вижу конкретного человека. Я, конечно, могу заявить, что я ненавижу упрямство,но потом вспоминаю другое, очень симпатичное упрямство, которое я бы назвал умением отстаивать свое мнение. Я даже могу влюбиться в женщину за ее болтливость. Значит, такая болтливость отвечает моей натуре"(Я БЫЛ КАК РАЗ НЕВДАЛЕКЕ).

"Есть целый ряд причин, по которым Брассенсу дороги,так называемые, грубые слова,- писал Альфонс Бонафе. - Главная из них состоит в том, что они бросают вызов той цензуре, которая хуже общественной и которую мы осуществляем над самими собой. Благодаря своему дару одинаково умело пользоваться простонародными и изысканными выражениями, архаизмами и неологизмами, ругательствами и детским жаргоном и при этом оставаться естественным, Брассенс реализует наше внутреннее стремление к независимости, в том числе и в языке. Следуя за Брассенсом,мы игнорируем любые запретные знаки. Его свобода,выраженная средствами поэзии, по-братски взывает к нашей, приводя ее в восторг".

Другой исследователь поэтики Брассенса Марко д'Эрамо замечает:

"Ругательства у Брассенса всегда несут художественную нагрузку. Употребляются ли они для того, чтобы избежать сентиментальности, охарактеризовать персонаж или просто передать разговорный стиль, они воспринимаются слушателями как исключение из правила. Брассенс всегда произносит ругательства тоном воспитанного человека, который может позволить себе такое отклонение от нормы. И тогда самые непристойные выражения говорят об определенной утонченности и изысканности".

То ли в шутку, то ли всерьез,но Брассенс обожал прошлое, культивировал обычаи и нравы того времени, когда по мнению поэта,человек был ближе к богу. Об этом - его песни "Великий Пан", "Пассеист", "Я весь средневековый" (ПОХОРОНЫ ПРОШЛЫХ ЛЕТ).

Когда Французская Академия присудила Брассенсу Гран-при в области поэзии, поэт Ален Боске процедил сквозь зубы: "Не следует путать поэзию с песенками". На что критик Жильбер Дукан возразил: "Нет, это - поэзия. Поэзия, идущая от простого сердца и обращенная к душе народа. Ибо во Франции существует не только литературная поэзия Поля Валери, элегическая поэзия Ламартина и мощно оркестрованная поэзия Виктора Гюго. Есть ещT и народная поэзия - поэзия "Песни о Роланде", Вийона, Ронсара, Лафонтена. Да, Брассенс - поэт, более того поэт классический".

Брассенс не раз говорил: "Призы, слава, критика - все это меня мало интересует. Единственное, чем можно меня вознаградить - это любить то, что я делаю, мои песни, не спрашивая себя,поэт я или нет. Тем более ссылаясь в качестве критерия на тот или иной приз".

Песни Брассенса, за которыми стоит удивительное обаяние его личности,оставляют в душах людей в тысячу раз более глубокий след, чем многие стихи. Они приглашают слушателя погостить в его добром, светлом и справедливом мире, мире рыцарства и куртуазности (ЛЮБОВЬ БЫЛЫХ ВРЕМЕН).

Среди персонажей песен Брассенса чаще других мелькает костлявая особа с длинной косой,которую поэт фамильярно называет Курносой. По свидетельству друзей Брассенса, он обожал атрибутику смерти, его видели на похоронах не только родственников и близких, но и людей мало ему знакомых. Брассенс говорил:

"Я ощущаю почти физическое присутствие смерти. Ввести ее в песню и посмеяться над ней - это мой способ ее обуздать,сделать так, чтобы эту невеселую реальность человеческого существования люди принимали с улыбкой".

Каждая песня Брассенса о смерти - это его небольшая победа над ней. После соответствующей обработки, она уже не внушает чувства безотчетного страха,а союз с ней становится привлекательным, даже заманчивым (ДЯДЯ АРЧИБАЛЬД).

Анархизм по Брассенсу - это жить, не слишком докучая соседям. В одном из последних интервью, уже будучи тяжело больным, Брассенс, который не уставал повторять, что его язык - это язык-внушение, а не язык-наставление, что все, что он хотел, он сказал в своих песнях и ему нечего добавить, все же заметил:

"Я не поэт,не философ,тем более не моралист. Я автор песен. Но порой я спрашиваю себя, почему люди отправляются помогать народам Африки, которые испытывают трудности, и забывают о тех, кто живет рядом с ними и испытывает трудности... Почему многие едут искать друзей в Америку, тогда как по соседству с ними живут друзья, с которыми они даже не знакомы. Мне кажется, что если бы люди заботились о своих соседях, друзьях чуть больше, чем они это делают, мир стал бы прекраснее. Земля засветилась бы как солнце, как сказал бы Жак Превер"(ГРОЗА).

"Тот, кто даст себе труд исследовать всю очистительную работу, проделанную Брассенсом, окажет большую услугу современникам, - писал Альфонс Бонафе. - Наслаждение, которое испытываешь,слушая его песни,часто мешает оценить их интеллектуальное и нравственное значение. Если в 21-ом веке человек станет чуть более счастливым, чуть более свободным, то можно с уверенностью сказать, что в этом заслуга и Брассенса.Таким более счастливым, более свободным даже вопреки смерти человеком был сам поэт. Смерть находилась в центре его внимания. Он был одержим ею, она завораживала его. Но и тут Брассенс был верен самому себе. Он посмеивался над безносой с тем же бесстрашием, с каким смеялся над обществом. Страшная работа общества по поглощению индивидуальности человека - это та же смерть, тот же ад. Сумев избежать эту насильственную ассимиляцию, Брассенс имел все основания надеяться, что оставит с носом и смерть".

Добавим лишь, что так оно и случилось, если до сих пор во всем мире люди слушают песни Брассенса и улыбаются его "подмигиваниям" (ЛЖЕ-СТАРИК).